2009-04-11

Одноразовая жизнь.

Посвящается Килгору Трауту.

№(-1)

Дверь перед ним скользнула в боковую нишу и он на секунду зажмурился. Сколько он входил к Старшему, столько и прикрывал глаза от нестерпимо-яркого света - у старика сильно сдавали глаза и он уже не мог работать без мощных ламп. Время от времени то поднимались, то затихали разговоры о том, что он скоро окончательно отойдет от дел, но вот уже почти семьдесят лет все шесть лабораторий удерживались одной стальной хваткой.

- Проходите, Техник, - Старший указал на красный круг перед собой. Пока техник пересекал зал, он свернул приколотый к стене чертеж и бросил в мусоросжигатель. - Я ознакомился с вашей докладной запиской. Вы утверждаете, что объект не готов к транспортировке и требуете еще... - он пощелкал пальцами правой руки. - два полных цикла и четырнадцать малых?
- Да, я категорически против перемещения в данный момент.
- Понимаете, Техник. Это первый наш опыт в перебросе и я понимаю, что вы хотите выполнить его идеально, но времени у нас нет.
- Тем не менее я настаиваю.
- Да-да-да. Можете настаивать, но транспортировка состоится до окончания этого малого цикла. Вопрос уже решен, а приказ отдан и вам следует ему подчиниться. Можете быть свободны. Готовьтесь.

Техник №842-2 развернулся и вышел из зала. Когда дверь задвинулась за ним, он прислонился к ней спиной и слегка осел.

№(+1)

Кириллов открыл глаза и тут же закрыл их. Проснулся он в той же комнате, что и и засыпал: два на три метра, так что помещалась койки из сетки-рабицы и оставался узкий проход между ней и дверью. Можно было бы лежа дотянуться рукой до ручки двери, но ее не было. Но при этом был высокий, все четыре метра, потолок с двумя забранными проволочными намордниками лампами. Сейчас горел синий, а значит время ночь. Уже трое суток как загнали его в этот короб, и он знал, что ночью кричать не нужно и звать никого нельзя - ему уже объяснили, два раза. Тело после этого ныло тихой болью, во рту было противно липко, а язык сильно распух и растрескался. Хотелось пить - вчера ему приносили кружку полную холодной воды, а он отказался: что-то требовал и кричал. И еще хотелось в туалет. Но свет был синий. Значит нужно ждать.

Кириллов откинул одеяло и сел - оперся спиной о стену и подтянул к себе ноги, обхватив их руками. Стены на высоту человеческого роста были оббиты когда-то серым, а теперь заглянцевешим войлоком, но тепло почти не хранили. Холод медленно расползался по позвоночнику Кириллова и его начинало знобить. Двигаться, что бы подложить за спину одеяло сил не было и он просто тихо дрожал.

Еще первый день он пробывал молиться, но от этого стало только хуже - он тогда тихо, по-детски, заплакал, как не плакал много-много лет. Лежа с головой под одеялом, он глотал неприятные на вкус слезы и жалел себе. Больше к Богу Кириллов решил не обращаться. Он просто смотрел в стену и перебирал в голове даты и имена: императоров, королей, президентов и председателей разных парламентов разных государств, даты их правления и подробности их правления.

Когда двумя тихими хлопками погасла синяя и загорелась белая лампа, он вспоминал когда именно Людовик XVI был посажен Тампль. В комнату вошел человек, рывком поднял Кириллова и вытолкнул в коридор. "А ведь почти все, кроме него бежали в Англию. Я вот тоже на выходных хотел съездить..." - как-то тоскливо додумал он.

№(+2)

Кириллова долго вели по каким-то узким коридорам, он то поднимался, то опускался по лестницам, то поворачивал налево, то направо. Везде пахло прогорклым маслом и чем-то кислым. Было значительно холоднее, чем в его комнате, а от бумазейной пижамы толку почти не было. Когда он уже устал считать шаги и сильно промерз его в вели небольшой кабинет. Посредине стоял стол заваленный белыми папками скоросшивателями. Перед столом стояло кресло - старое зеленное, похожее на то, что когда-то было у бабушки Кириллова на даче. Слева от стола было окно, а перед ним стоял человек в халате. Он улыбнулся Кириллову, как старому хорошо знакомому приятелю и указал на кресло:

- Заходите, Александр Петрович. Садитесь.
- Я не Петр Александрович. Я - Александр Максимович Кириллов.
- Странно, а в вашей истории болезни сказано, что вы - Александр Петрович Вантин, семьдесят второго года рождения.
- Семьдесят первого, - поправил Кириллов.
- Ну, не расстраивайтесь так, - сказал доктор. - А меня зовут Игорь Анатольевич Митьнюк. Я Ваш лечащий врач, сейчас мы поставим Вам диагноз и вылечим. Очень быстро - за месяц-два.
- Я здоров.
- Знаете, в психиатрии есть парадокс: больной никогда не признает себя больным.
- Возможно. Но я здоров.
- Хорошо, а зачем Вы напали на своего соседа и наряд милиции.
- Я ни на кого не нападал. Четыре дня назад я заснул у себя дома, а проснулся в какой-то коробке. Ваше люди меня избивали. Я требую что бы меня немедленно освободили, я буду жаловаться в Генеральное Консульство ФРГ.
- Почему именно ФРГ?
- Я. Гражданин. Германии. С 1993 года!
- Хорошо. Обращайтесь - мы обязательно перешлем. А теперь скажите, что Вас беспокоит?
- Ничего меня не беспокоит. Точнее все. И Вы в первую очередь. Я требую, что бы меня освободили. Вы насильно меня удерживаете.
- Понимаете, Александр Петрович, пока я не поставлю Вам диагноз это невозможно.

В Кириллове все как-то медленно опускалось не хотелось уже ни спорить, ни ругаться, ни требовать. Он поднял на врача глаза и тихо сказал:

- Я буду писать протест.
- Пишите, - сказал Игорь Анатольевич и положил перед ним карандаш и лист бумаги.
- А ручку можно?
- Нельзя.
- Да как этим можно писать? - Кириллов недоуменно покрутил в руках давно не точенный карандаш. - У вас же вон, в стаканчике, есть ручки.
- А вдруг Вы ее себе в глаз воткнете или, что еще хуже, мне?
- А карандаш значит воткнуть нельзя?
- Можно, но сложнее.

Десять минут Кириллов пытался собраться с мыслями и написать письмо, но не выходило - накатила какая-то тяжесть, голова стала ватно-пустой, а руки свинцово-тяжелыми. Бумага была тонкой желтоватой и дважды рвалась даже под тупым карандашем. "В такую в Союзе заворачивали масло и сыр" - подумал Кириллов. Буквы выходили неровными - то нелепо большими, то смазанными, то маленькими. Когда он исписал весь листок, то поднял голову и спросил:

- Можно еще бумаги?
- А зачем?
- Я не дописал...
- А это имеет значение.

"Наверное, не имеет" - устало подумал Кириллов и отложил лист в сторону.

- Теперь когда вы успокоились, давайте я буду задавать, а вы отвечать на мои вопросы.
- Хорошо.

Почти полчаса доктор Митнюк задавал ему вопросы о детстве, юности, показывал какие-то картинки и графики. Кириллов апатично-односложно отвечал и на врача старался не смотреть. Потом Игорь Анатольевич вызвал санитаров и его отвели в общую палату.

Кириллов был единственным пациентом на сегодня, Митьнюк посмотрел на брошенное им письмо и подумал: "Вроде бы и вправду немецкий...". Открыл "Истории болезнии №842-2", подшил в нее листок и сделал запись:

"Параноидный тип раннего слабоумия (Ф20.0), возможно начало редукции симптоматики и депрессивного периода (Ф20.4). Лечение - инсулинокоматозная терапия: подкожно (50 ком, первый день - 4 ед, в дальнейшем наращивать по 2 в день до 10 ед., если не возникнет осложнений); глюкоза (внутривенно, 20 мл. 40% раствора); фенобарбитал (2 раз в день, 0.1 г.); галоперидол (1 раз в день, 5 мг.)."

Потом еще раз посмотрел на письмо, закрыл папку и положил ее сверху еще двух десятков таких же скоросшивателей. Нужно было идти на обход.

№(+3)

Кириллов перестал считать комы уже после того как разменял их второй десяток. Время для него растроилось: светло-серая утро, мутно-серая кома и серо-синяя ночь, а приход санитаров он связывал с переходом из одной полосы в другую. Соседи по палате были тенями, которые иногда вползали в его личное пространство. Никого он не чувствовал ни живыми людьми, ни предметами, ни чем-то еще - просто тени, а он тот, кто все эти тени отбрасывает.

Однажды его подняли, усадили в кресло-каталку и повезли. Когда он проехал мимо процедурной что-то в голове его вспыхнуло и тихо-тихо угасло. Ввезли его в просторную комнату с облезлыми скамейками и грязными полами. На одной из скамеек сидела девушка. При виде него она вскочила и подбежала. Что-то тихо и сбивчиво говорила, а Кириллов стал понимать, что это не девушка, а женщина. И что ей далеко за тридцать. И она та самая Соня Андреевна - его жена, о которой говорил ему Митьнюк во время их первого разговора и двух последующих. Он вяло улыбался и кивал ей. Потому что, наверное, так надо было.

Особенно часто она говорила ему, что осталось всего четырнадцать дней и его выпишут. Кириллов пытался понять хорошо это или плохо, но не получалось. Его сильно тошнило и кружилась голова.

№(+4)

Через две неделе она приехала снова и Кириллова выписали.

Митьнюк стоял у окна в своем кабинете и смотрел как они вышли из больницы и пересекли двор. Маленькая Соня пыталась поддержать Кириллова под руку, но не получалась - из окна казалась, что она повисла на ней и пригибала большого человека к земле. Он сильно сутулился, левая рука безвольно висела. Только иногда по спине его вдруг проходила какая-то волна и он порывистым движением подносил ее к виску. И хотя врач не видел этого, но догадывался, что глаза Кириллов в этот момент прикрывал, а на лбу и вокруг рта проявлялись морщины.

Игорь Анатольевич подошел к столу, еще раз проглядел историю болезни. На глаза попалось подшитое письмо. "Похоже, что и правда немецкий, - снова подумал он. - Вернется. Максимум через год". И задвинул белый скоросшиватель на полку шкафа.

№(-2)

Напротив Старшего стоял Техник №842-2.

- Вот и все. Переброс закончен, карантин пройден. Поздравляю.
- При перебросе произошли ошибки, о которых я предупреждал. Это брак.
- В данном случае это уже не имеет значения. Транспортировка имела место быть, цель достигнута.
- С тем же успехом можно было ликвидировать объект.
- Ликвидации больше не будет. До вашего прихода я спустил в лаборатории новое положение - теперь все будет решаться переброской. В ближайшее время планируются еще две. Можете быть свободны.

Комментариев нет: